Я брел по степи, прикрывая лицо рукой. Кепку забыл дома. Выяснилось, что GPS-навигатор я тоже оставил в прихожей, а телефон в этих местах не ловил вообще ничего. Хорошо хоть взял с собой карту местности: знай себе иди по солнцу, да не щелкай носом.

Часы показали 2 часа дня. Октябрьское солнце было еще достаточно высоко, поэтому лесопосадки я увидел издали. То, что это не естественная роща, стало ясно сразу — слишком ровно стояли деревья, до пугающего ровно. Словно кто-то в 3D-редакторе расставил ели одну за другой на одинаковом расстоянии, да еще и в строгом шахматном порядке. “Дичь какая-то”, — подумал я, приближаясь к деревьям.

Подойдя ближе, я впервые за последние часы попал в тень. Прохлада обдала лицо, я сладостно втянул ноздрями посвежевший воздух и шумно выдохнул. Решил пока остаться в футболке, но в рюкзаке были свитер, термобелье и ветровка — утеплиться я мог и позже.

Мне нужно было пройти сквозь лес, чтобы выйти к месту, где должно было быть заброшенное поселение. “Деревня Айколов” — так его назвал бездомный дед на заправке, которому я купил поесть. “В том поселении опасно, — утверждал он. — Говорят, люди оттуда не возвращаются, потому что сами становятся айколами”. На вопрос, что такое “айколы”, дед заворчал, что хер его знает и вообще — я что, тут самый умный нашелся? Тогда я спросил, может ли он показать на карте, где это место. К моему удивлению, у него нашелся не просто ответ, а целый чертеж: он достал из-за пазухи огрызок карандаша и ловко оставил массу пометок на моей карте. В каком направлении идти от трассы. Примерный размер леса. Знаки о том, что по краям будут топи, так что идти надо насквозь. Глядя, как ловко он все это рисует, я думал: “Одно из двух: либо он мастерски фантазирует и сам верит в эту фантазию, либо он со мной шутки шутит”. Как бы то ни было, пока что все его указания оказались правдой.

Я пошел сквозь псевдолес. По ровной земле было легко идти. Когда впереди забрезжили какие-то строения, мне впервые стало не по себе. В это путешествие я отправился от скуки — доказать себе, что городской сумасшедший рассказывал сказки. И если направления, лес и прочее еще можно было списать на совпадение, то крыши домов говорили об обратном. Чем ближе были дома, тем яснее становилось: они под стать “лесу” — одинаковые. Каждый в два этажа, с конусообразной крышей; многие сцеплены в блоки по 5-6 штук. Дома густо покрылись травой и грязью, паутиной и листьями. Проходя мимо окон, я пытался заглядывать в мутные стекла. Ощущение мерзкого запустения било наотмашь — примерно так же, как при посещении старого санатория. Потрескавшийся асфальт с торчащими тут и там кустами вторил состоянию домов.

Ничего другого вокруг не было. Сколько бы я ни смотрел по сторонам, понимания это не добавляло. Однако стоило заметить прогал между домами, как мне сразу полегчало: что-то новенькое, ура. Я направился туда и вышел на широкое пустое пространство. Влево, вправо и напротив стояли такие же дома, но уже на расстоянии пары километров. Под ногами была спрессованная резиновая крошка, как на детской площадке. Ее цвет был под стать выгоревшему небу над головой, которому оставался всего шаг до того, чтобы из условно синего стать однозначно серым. На стыке с асфальтом я заметил деревянную табличку на палке, воткнутой в резину. Растения дотянулись до нее и обвили так густо, что удалось разобрать лишь четыре буквы: “УЖЕС”. И правда — “ужес” какой-то, а не место.

Единственным объектом на площади была высокая А-образная конструкция. Там, где сходились ее “ноги”, была приделана стрелка, указывающая вниз. Снова стало тревожно. Что это еще за стрелка? И площадка размером несколько километров на несколько километров — ебанутое место. Но не идти же обратно, так ничего и не узнав. Любопытство с упрямством всегда были спонсорами моих приключений, так что я двинулся к стрелке. Под ногами пружинило покрытие — идти было немного вязко, но приятно. Ближе к центру площади началось странное.

Под ногами стали попадаться пятна. Они походили на засохшие брызги манной каши — как если бы ее вылили на вентилятор и тот разметал жижу во все стороны. Точнее, даже не так. Словно здесь поставили много вентиляторов и выливали кашу на каждый, потому что брызги смотрели в разные стороны. Слабо, но отвратительно пахло рыбой. Я решил добраться до стрелки в надежде найти хоть какое-то объяснение происходящему.

По мере приближения к центру плотность брызг увеличивалась, чистых мест для шагов становилось все меньше. Не то чтобы я боялся этой манки — просто я очень брезгливый. Но даже мне пришлось пересилить себя, чтобы дойти: ближе к стрелке “манка” образовывала сплошной слой, и идти приходилось прямо по нему. Слой был твердый и не пружинил. Я будто снова оказался на асфальте, только без трещин. Ровно под стрелкой что-то стояло — не то тумбочка, не то ящик. Вблизи это оказался пьедестал с одной ступенькой. Там, где полагалось стоять, была выгравирована надпись:

Встань на пьедестал и жди.

Спокойствие, только спокойствие.

Меня покоробило от испанского стыда. Кто-то сделал этот предмет, влепил на него загадочную надпись, а стыдно теперь мне. Тьфу. Ну уж теперь-то нельзя было идти обратно — я был в одном шаге от развязки. Я взошел на пьедестал: места хватило ровно чтобы встать нога к ноге. Я балансировал мышцами ног, иногда помогая руками. Довольно быстро мне стало смешно — я попытался увидеть себя со стороны: посреди какой-то площади, неизвестно в каком лесу, стоит одинокий тридцатилетний парень и покачивается, как поддатый.

Так продолжалось несколько минут. Мышцы начали уставать, да и в целом стало скучно. Понимая, к чему все идет, я прикинул, как быстро смогу вернуться на трассу, если пойду домой прямо сейчас. Я почти спустил одну ногу вниз, но замер — у одной из границ площади началось движение воздуха. Обычно так выглядит конвекция, но для этого нужно раскалить почву, а тут октябрь — жары давно не было. Я поднял ногу обратно, чуть согнул колени, наклонился вперед и начал всматриваться. Казалось, я просто вижу стены домов, искаженные движением воздуха. Через пару секунд стало ясно: это были какие-то объекты. Не стены. Что-то хаотично двигалось, то показывая серо-белые фрагменты, то образуя “дыры”, сквозь которые виднелись дома. Еще не понимая, что происходит, я уже сильно испугался. Что это за херня, которая движется на меня?

Вокруг была та же картина. Со всех сторон ко мне двигались… кто? В горле встал ком. Глаза бегали, силясь придать смысл пугающему миражу. С волос медленно стекал пот — на лоб, брови, виски, уши. Уши! Где-то справа раздался странный вздох. Я повернулся на звук. Оттуда же донеслось то ли сдавленное хрюканье, то ли звук раздавленного помидора. Оба звука повторились слева. Я обернулся и понял, что это движется не мираж и не конвекция воздуха, а… люди в костюмах? Будто вырядились на Хэллоуин — только все одинаково, как деревья. Можно было разглядеть руки и ноги, но это не успокаивало: к конечностям крепились трубочки, похожие на обрубленные сучья. Пытаясь сфокусироваться на одном таком сучке, я вздрогнул — он вдруг втянулся в тело и тут же выпятился обратно, несколько раз за секунду. И я начал замечать эти резкие движения у всех “людей”.

Вокруг меня сжималось кольцо криповых ублюдков. Они охали и хрюкали, а на их телах — или костюмах? — туда-сюда втягивались эластичные отростки. Но и это было не последним открытием. Пока разум пытался расшевелить оцепеневшее тело, я услышал шипение — будто вокруг ставят еду на раскаленные сковородки. Площадь начала утопать в густом паре, невесть откуда взявшемся. А потом я понял, откуда он.

Из трепещущих отростков то и дело выстреливала беловатая мутная жижа. Попадая на других монстров, она заставляла их дергаться еще сильнее — словно обжигала. Попадая на землю, жижа шкворчала и быстро застывала. Вот что это был за слой “манки” вокруг. Не прошло и минуты, как брызги начали пролетать мимо меня; тут я наконец очнулся и стал дергать головой туда-сюда.

Спастись. Бежать. Куда?

У подножия пьедестала зашипело. Создания были так близко, что я уже не видел ничего, кроме них. Казалось, мозг вот-вот отключится, а колени начали дрожать. Я задышал часто, будто прощаясь с жизнью. Вокруг постамента все заволокло испарениями, стоны заполонили разум, в глазах мутнело. Кажется, это конец.

Я резко зажмурился и хотел было закрыть голову руками, но вдруг почувствовал спокойствие. Паника ушла еще быстрее, чем приходила. В ушах застыл едва уловимый звон — как в полной тишине за городом, когда даже ветер не колышет листву. Колени еще подрагивали, руки застыли согнутыми в локтях, но плечи, прежде сжатые, вдруг ощутили легкость. Мне не хотелось открывать глаза — не от ужаса, а просто потому, что не видел смысла. Наверное, так чувствовали себя самураи, идя в бой: они были спокойны, потому что считали себя уже мертвыми. Возможно, я тоже умер. Или потерял сознание, и мозг галлюцинирует, пока тело падает с постамента. Эти мысли не просто появились — они продефилировали как отдыхающие аристократы на берегу озера. Следом потянулась процессия других дам и господ, которых я не сразу признал.

Они ощущались как бестелесные духи или святые. Обычно меня бы передернуло от религиозных сравнений, но сейчас я был в ином, прежде незнакомом состоянии. Спокойствие было столь велико и незыблемо, что осуждение ушло. Словно я стал просветленным существом, оставившим всю тревогу в прошлом.

Мысли и образы фланировали мимо, складываясь во что-то большее, чем они по отдельности. Я не пытался понять смысл послания — просто ждал. Наблюдение помогало: прорисовывались отрывки из юности. Вот я напиваюсь с сокурсниками после диплома, пока где-то лежит мой телефон, и сосед-инвалид не может до меня дозвониться. Вот мама — болеет и лежит в кровати, проверяя сообщения, но я ей не пишу. Моя девушка нервно ищет меня на вечеринке, когда я на улице валяюсь в снегу с другом и хохочу. Сестра делится болью утраты, а я отвечаю шуткой и лишь спустя годы понимаю, что именно она тогда сказала и как следовало реагировать.

Картины шли одна за другой — эпизоды из жизни, когда я мог быть рядом, но не был. Сколько раз мне твердил отец, что это нехорошо. Друг детства поднимал брови, слушая эти истории, и говорил, какой я плохой. Преподаватель по философии корил меня, когда я не помогал одногруппникам с ответами.

Даже без их слов я всегда думал о себе так же. Но то был я прошлый. Сейчас же, в лоне Спокойствия, я просто пересматривал эти эпизоды — не сокрушаясь, но и не отстраняясь. Я констатировал произошедшее, не давая оценок. Это был неслучайный набор воспоминаний. Довольно быстро стало ясно, что их связывает чувство вины — иррациональной, но оттого не менее едкой. В тот же момент под ногами явственно ощутилась твердь — не то земля, не то пол. Стоило почувствовать опору, как вместе с ней появилась грязь: темно-розовая, жидко-вязкая, как разлитый суп. Она была повсюду, но особенно там, где шли эпизоды жизни.

Грязь выглядела настолько неуместной, что единственным желанием было убрать ее как можно скорее. Стоило мне подумать об этом, как в руках появилась швабра. Я принялся водить ею по полу: грязь исчезала с каждым движением, но тряпка так и не становилась грязной. Сколько это длилось, сказать трудно — процесс захватил меня целиком. Чувствовалось, что я делаю что-то правильное, но трудное: при каждом движении на мгновение сдавливало в груди, кололо под ребрами. Затем ощущение пропадало, и вместе с ним растворялся один из призраков прошлого.

“Пол” очищался, призраки блекли. Наконец я навел чистоту и, посмотрев на руки, понял, что швабра исчезла. Никто больше не проходил мимо. Я был один посреди ничего. У ног лежал толстый фотоальбом. Сев на колени, я осторожно открыл его. Там были бесчисленные обрывки моей жизни — в этот раз все подряд: светлые моменты вперемешку с мрачными. Иногда попадались ситуации, чьих призраков я видел только что, но в альбоме они уже ничем не отличались от других “фотографий”. Возможно, впервые я осознал свою жизнь как череду событий, каждое из которых принимаю, но ни одно не выделяю. Они все одинаково важны и одинаково же будничны. Их сумма — вот что имело значение.

В этот момент подул сильный ветер, едва не повалив меня. Прижимая локти к бокам, я начал подниматься с коленей, когда из рук вдруг вырвало фотоальбом. Ветер свистел все яростнее, неся с собой чей-то крик — голос человека, прощающегося с жизнью. Мой крик из реального мира. Собственный голос мгновенно вернул меня обратно, туда, где подгибались ноги.

Ощутив, что задница начала падать, я тут же напряг мышцы, чтобы устоять. В этот же момент я перестал орать. Спокойствие из видения просочилось сюда. Я открыл глаза — и первым делом пришел сигнал от ушей: вокруг было тихо. Затем зрение подтвердило, что уроды застыли как вкопанные, не добежав пары метров до постамента. Я уже начал их разглядывать, как вдруг они все разом вздрогнули, развернулись и шагом удалились.

Спустя некоторое время площадь снова опустела. Только я в центре и свежая подсыхающая жижа вокруг. Я жив. Я жив! Но что это вообще было? Спокойствие сменилось замешательством, затем легкой тревогой — смеркалось, а в темноте будет сложно вернуться домой. Кое-как слез с постамента: трясущиеся ноги понесли меня прочь. Вокруг стояла тишина, но на всякий случай я озирался. Проходя мимо таблички, я заметил, что в разгар экшена с нее посрывали растения, и надпись стала видна полностью: «Лесная площадь мужества». Да вы, блять, шутите.

Темнело. Я вышел к шоссе — по пути ничего страшного не случилось. Вечер нес холод, так что пришлось остановиться и надеть термобелье. Стало теплее. Ходьба согревала, но впереди был долгий путь — как раз чтобы осмыслить случившееся. Мысли текли медленно, за них было трудно ухватиться, зато чувствовалось спокойное удовлетворение. Как если бы я разобрался с травившей душу проблемой.